Мария дивеевская блаженная молитва

Новая статья: мария дивеевская блаженная молитва на сайте святая-молитва.рф - во всех подробностях и деталях из множества источников, что удалось нам найти.

Молитвы блаженным Пелагеи, Параскеве и Марии Дивеевским

Тропарь, глас 1-й

Глас апостола Павла услышавша глаголющ: мы юроди Христа ради, рабы Твои, Христе Боже, Пелагия, Параскева и Мария, юроди быша на земли Тебе ради; темже, память их почитающе, Тебе молим: Господи, спаси души наша.

Кондак, глас 8-й

Вышния красоты возжелевша, нижния сласти телесныя тощно оставили есте, нестяжанием суетнаго мира, ангельское житие проходяща, скончавшася, Пелагие, Параскево и Марие блаженныя: Христа Бога молите непрестанно о всех нас.

Молитва Христа ради юродивым Пелагии, Параскеве, Марии Дивеевским.

О, прекрасные невесты Христовы, чистые голубицы позлащенные Духом Святым, собеседницы Ангелом, на земли мысленный рай своими добродетельми насадившия, преподобныя матери наша Пелагие, Параскево и Марие. Что достойное в дар вам принесем, кроме смиренных и грешных молений наших, яже приимше очистите я святыми вашими молитвами и принесите ко Престолу Пресвятыя Троицы. Молите Бога о нас, о блаженныя матери наша, да не яростию Своею обличит нас Господь, ниже гневом Своим накажет нас за премногия грехи наша, но милостию Своею да оградит нас и дарует нам время на покаяние и исправление. О, матери наша Пелагие, Параскево и Марие! Всех собравшихся во святей обители сей осените своим заступлением и испросите у Царя Сил коемуждо благопотребная во временней жизни сей, паче же помозите нам Небесного Царствия достигнути вашими теплыми молитвами и ходатайством ко Господу Иисусу Христу, Емуже подобает всякая слава, честь и поклонение со Отцем и Святым Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

Ублажаем вас, святыя блаженныя матери наша Пелагие, Параскево и Марие, и чтим святую память вашу, вы бо молите о нас Христа Бога нашего.

Святая блаженная Мария Дивеевская – день памяти 08.09 н.ст. (26.08 ст.ст.)

Никто никогда не слыхал от нее ни жалобы, ни стона, ни уныния, ни раздражительности или сетования на человеческую несправедливость. И Сам Господь за ее богоугодную жизнь и величайшее смирение и терпение прославил ее среди людей. Начали они замечать: что она скажет или о чем предупредит, то сбывается и у кого остановится, те получают благодать от Бога.

Блаженная Прасковья Ивановна, предчувствуя свою кончину, говорила близким: «Я еще сижу за станом, а другая уже снует, она еще ходит, а потом сядет».

В день смерти блаженной Параскевы Саровской, монахини выгнали блаженную Марию из монастыря, раздосадованные ее странностями. Но приехал в обитель крестьянин и сказал: «Какую рабу Божию прогнали вы из монастыря, она мне сейчас всю мою жизнь сказала и все мои грехи. Верните ее в монастырь, иначе потеряете навсегда». За Марией Ивановной тотчас отправили посыльных. Она себя не заставила ждать и вернулась в монастырь.

Когда ее спрашивали, почему она называется Ивановна, «Это мы все, блаженные, Ивановны по Иоанну Предтече», — отвечала она.

Мария Ивановна говорила быстро и много, иногда стихами и временами сильно ругалась, особенно после 1917 года, но под ее словами скрывались прозорливые обличения. По молитвам блаженной, самой много страдавшей от мучительных болезней и несчастных случаев, ею же себе и устроенных, Господь многократно исцелял страждущих, о чем сохранились свидетельства очевидцев. В годы тяжелых революционных испытаний для России увеличился поток нуждающихся в наставлении и молитвенной помощи. Ее пророчества и предсказания помогли многим людям избежать опасности и гибели, найти верный путь в непростых обстоятельствах.

Рассказывали сестры, что в ночь с 4 на 5 июля 1918 года, то есть в ночь мученической кончины Царской Семьи, Мария Ивановна страшно бушевала и кричала: «Царевен штыками! Проклятые жиды!» Неистовствовала страшно, и только потом выяснилось, о чем она кричала.

Советские власти воздвигли гонение на блаженную и запрещали принимать посетителей. После закрытия монастыря в 1927 году Мария Ивановна находила приют в домах верующих. Незадолго до смерти блаженную подвергли аресту и допросу, но признав ее ненормальной, отпустили. Мария Ивановна, провидя будущие испытания лагерями, ссылками и годами безбожия, укрепляла сестер обители, предсказывая возрождение Серафимо-Дивеевского монастыря.

Истинная подвижница и богоугодный человек, она имела дар исцеления и прозорливости.

Исцелила женщине по имени Елена глаз, помазав его маслом из лампады.

У одной монахини была экзема на руках. Три года ее лечили лучшие доктора в Москве и в Нижнем — не было улучшения. Все руки покрылись ранами. Ею овладело такое уныние, что она хотела уже уходить из монастыря. Она пошла к Марии Ивановне. Та предложила помазать маслом из лампады; монахиня испугалась, потому что врачи запретили касаться руками масла и воды. Но за веру к блаженной согласилась, и после двух раз с кожи исчезли и самые следы от ран.

Пришел однажды к Марии Ивановне мужичок—в отчаянии, как теперь жить, разорили вконец. Она говорит: «Ставь маслобойку». Он послушался, занялся этим делом и поправил свои дела.

О Нижегородском архиепископе Евдокиме (Мещерякове), обновленце, блаженная еще до его отступничества говорила:

— Красная свеча, красный архиерей.

И даже песню о нем сложила: «Как по улице, по нашей Евдоким идет с Парашей, порты синие худые, ноги длинные срамные».

Один владыка решил зайти к блаженной из любопытства, не веря в ее прозорливость. Только он собрался войти, как Мария Ивановна закричала:

— Ой, Дорофея, сади, сади меня скорее на судно.

Села, стала браниться, ворчать, жаловаться на болезнь. Владыка пришел в ужас от такого приема и молча ушел. В пути с ним сделалось расстройство желудка, он болел всю дорогу, стонал и жаловался.

Схимнице Анатолии (Якубович) блаженная за четыре года до ее выхода из затвора кричала:

— Схимница-свинница, вон из затвора.

Она была в затворе по благословению о. Анатолия (схимника Василия Саровского), но ей стала являться умершая сестра. Мать Анатолия напугалась, вышла из затвора и стала ходить в церковь. Мария Ивановна говорила: «Ее бесы гонят из затвора, а не я».

Пришел однажды к Марии Ивановне мальчик, она сказала:

— Вот пришел поп Алексей.

Впоследствии он действительно стал Саровским иеромонахом о. Алексеем. Он очень чтил ее и часто к ней ходил. И вот однажды пришел, сел и молчит. А она говорит:

— Я вон мяса не ем, стала есть капусту да огурцы с квасом и стала здоровее.

Он ответил: «Хорошо». Он понял, что это о том, как он, боясь разболеться, стал было есть мясо. С тех пор бросил.

Отцу Евгению Мария Ивановна сказала, что его будут рукополагать в Сарове. Он ей очень верил и всем заранее об этом рассказал. А его вдруг вызывают в Дивеево. Келейница блаженной мать Дорофея заволновалась, и ему неприятно. Рукополагали его в Дивееве. Дорофея сказала об этом Марии Ивановне, а та смеется и говорит:

— Тебе в рот что ли класть? Чем тут не Саров? Сама келья Преподобного и все вещи его тут.

Однажды приехала к блаженной некая барыня из Мурома. Как только вошла она, Мария Ивановна говорит:

— Барыня, а куришь, как мужик.

Та действительно курила двадцать пять лет и вдруг заплакала и говорит:

— Никак не могу бросить, курю и по ночам, и перед обедней.

— Возьми, Дорофея, у нее табак и брось в печь.

Та взяла изящный портсигар и спички и все это бросила в печь. Через месяц мать Дорофея получила от нее письмо и платье, сшитое в благодарность. Писала она, что о курении даже и не думает, все как рукой сняло.

Римма Ивановна Долганова страдала беснованием; оно выражалось в том, что она падала перед святыней и не могла причаститься. Стала она проситься у блаженной поступить в монастырь.

— Ну, куда там такие нужны.

— А я поправлюсь? — с надеждой спросила Римма Ивановна.

— Перед смертью будешь свободна.

И этой же ночью она заболела скарлатиной и сама пошла в больницу, сказав, что уже больше не вернется. Она скончалась, незадолго до смерти исцелившись от беснования.

Пошла однажды Вера Ловзанская (впоследствии инокиня Серафима) к Марии Ивановне проситься в монастырь. Та увидев ее, закричала:

— Не надо! Не надо ее! Не надо!

А потом рассмеялась и говорит:

— Ты же будешь на старости лет отца покоить. Иди к владыке Варнаве, он тебя устроит.

Впоследствии вышло так, что инокине Серафиме пришлось до самой смерти покоить своего духовного отца — епископа Варнаву (Беляева).

— Вот, Ониська увезет мою девчонку далеко-далеко.

Только тогда, когда епископ Варнава сам примет подвиг юродства, и она уедет за ним в Сибирь, только тогда станет понятно, о чем говорила блаженная Мария Ивановна.

Перед тем как поехать в Среднюю Азию, Вера Ловзанская отправилась к Марии Ивановне — проститься и взять благословение. Дивеевский монастырь был закрыт, и Мария Ивановна жила в селе. Вера сошла рано утром в Арзамасе, надо было идти шестьдесят километров до Дивеева. Был декабрь, холодно. Вышла она на дорогу, видит, мужичок едет на розвальнях. Остановился:

— Хорошо, я вас подвезу.

Доехали до села Круглые Паны. Здесь трактир. Возчик пошел закусить и изрядно выпил. В пути его развезло, сани постоянно съезжали с дороги и увязали в снегу, но лошадь как-то сама собой выбиралась и, наконец, остановилась у дома, где жила Мария Ивановна.

Был час ночи. Мужик проснулся и стал изо всей силы стучать в окно. Монашки открыли. Рассказывают. Все это время блаженная бушевала, стучала по столу и кричала:

— Пьяный мужик девчонку везет! Пьяный мужик девчонку везет!

— Да какой пьяный мужик, какую девчонку? — пытались понять монахини. А блаженная только кричала:

— Пьяный мужик девчонку везет!

Однажды пришла к Марии Ивановне интеллигентная дама с двумя мальчиками. Блаженная сейчас же закричала:

— Дорофея, Дорофея, давай два креста, надень на них.

— Зачем им кресты, они сегодня причастники. А Мария Ивановна знай скандалит, кричит:

— Кресты, кресты им надень.

Дорофея вынесла два креста, расстегнула детям курточки, крестов и в правду не оказалось. Дама очень смутилась, когда Дорофея спросила ее:

— Как же вы причащали их без крестов?

Та в ответ пробормотала, что в дорогу сняла их, а то они будут детей беспокоить.

Вслед за ней пришла схимница.

— Зачем надела схиму, сними, сними, надень платочек и лапти, да крест надень на нее,— говорит Мария Ивановна. С трепетом мать Дорофея подошла к ней: оказалось, что она без креста. Сказала, что в дороге потеряла.

Епископ Зиновий (Дроздов) спросил Марию Ивановну:

— Ты поп, а митрополит Сергий — архиерей.

— А где мне дадут кафедру, в Тамбове?

— Нет, в Череватове

У Арцыбушевых была очень породистая телка, и вот она за лето не огулялась, и следовательно, семья должна быть весь год без молока, а у них малые дети, средств никаких, и они задумали продать ее и купить другую и пошли к Марии Ивановне за благословением.

— Благослови, Мария Иванова, корову продать.

— Да она нестельная, куда ее нам.

— Нет,— отвечает Мария Ивановна, — стельная, стельная, говорю вам, грех вам будет, если продадите, детей голодными оставите. Пришли домой в недоумении, позвали опытную деревенскую женщину, чтобы она осмотрела корову. Та признала, что корова нестельная. Арцыбушевы опять пошли к Марии Ивановне и говорят:

— Корова нестельная, баба говорит. Мария Ивановна заволновалась, закричала.

— Стельная, говорю вам, стельная.

Даже побила их. Но они не послушались и повели корову на базар, им за нее предложили десять рублей. Оскорбились они и не продали, но для себя телку все-таки присмотрели и дали задаток десять рублей. А Мария Ивановна все одно — ругает их, кричит, бранит. И что же? Позвали фельдшера, и он нашел, что корова действительно стельная. Прибежали они к Марии Ивановне и в ноги ей:

— Прости нас, Мария Ивановна, что нам теперь делать с телушкой, ведь мы за нее десять рублей задатка дали.

— Отдайте телушку, и пусть задаток пропадет.

Они так и сделали.

31 декабря 1926 года, под новый 1927 год, блаженная сказала: «Старушки умирать будут. Какой год наступает, какой тяжелый год — уже Илья и Енох по земле ходят. ». И, правда, с 1 января две недели все время покойницы были, и даже не по одной в день.

В неделю мытаря и фарисея приехали начальники разгонять Саров, и это длилось до четвертой недели Великого поста.

Выгонять монахов было трудно. У них были почти у всех отдельные кельи с отдельными входами и по нескольку ключей. Сегодня выгонят монаха, а он завтра придет и запрется. Служба в церкви еще шла. Наконец в понедельник на Крестопоклонной неделе приехало много начальства — собрали всю святыню: чудотворную икону Живоносный источник, гроб-колоду, в котором мощи преподобного Серафима пролежали в земле семьдесят лет, кипарисовый гроб, из которого вынули мощи преподобного Серафима, и другие святыни. Все это сложили вместе, устроили костер и сожгли.

Мощи преподобного Серафима сложили в синий просфорный ящик и запечатали его. Люди разделились на четыре партии и на санях поехали все в разные стороны, желая скрыть, куда увезут мощи. Ящик с мощами повезли на Арзамас через село Онучино, где остановились ночевать и покормить лошадей. Когда тройка с мощами въехала в село Кременки, на колокольне ударили в набат. Мощи везли прямо в Москву.

После разорения монастыря служба в Сарове прекратилась, и монахи разошлись кто куда. После Пасхи власти явились в Дивеево. По всему монастырю устроен был обыск, описывали казенные и проверяли личные вещи. В эти тяжелые дни Соня Булгакова (впоследствии монахиня Серафима) пошла к Марии Ивановне. Та сидела спокойная, безмятежная.

— Мария Ивановна, поживем ли мы еще спокойно?

Начальство уехало. Все пошло своим чередом. Прожили так ровно три месяца, и под Рождество Пресвятой Богородицы, 7/20 сентября 1927 года, всем предложили покинуть монастырь.

По благословению епископа Варнавы блаженной Марии Ивановне была построена келья в селе Пузо. Туда ее отвезли сразу же после закрытия монастыря; руководила устройством Марии Ивановны Валентина Долганова и дело поставила так, что никому не стало доступа к блаженной. В Пузе Мария Ивановна пробыла около трех месяцев.

Когда игумения Александра поселилась в Муроме, к ней приехала мать Дорофея.

— Зачем ты Марию Ивановну в мир отдала? Бери обратно, — сказала ей игумения.

Та поехала за ней.

— Мария Ивановна, поедешь со мной?

Положили ее на возок, укрыли красным одеялом и привезли в Елизарово. Здесь она прожила до весны, а весной перевезли ее в Дивеево, сначала к глухонемым брату с сестрой, а в 1930 году на хутор возле села Починок и, наконец, в Череватово, где она и скончалась 26 августа/8 сентября 1931 года.

Многим Мария Ивановна говорила об их будущей жизни. Кто-то сказал блаженной:

— Ты все говоришь, Мария Ивановна, монастырь! Не будет монастыря!

— Будет! Будет! Будет! — и даже застучала изо всей силы по столику.

Она всегда по нему так стучала, что разбивала руку, и ей подкладывали под руку подушку, чтобы не так было больно.

Всем сестрам в будущем монастыре она назначала послушания: кому сено сгребать, кому канавку чистить, кому что, а Соне Булгаковой никогда ничего не говорила. И та однажды спросила:

— Мария Ивановна, а я доживу до монастыря?

— Доживешь, — ответила она тихо и крепко сжала ей руку, до боли придавив к столику

Перед смертью Мария Ивановна всем близким к ней сестрам сказала, сколько они по ней до сорокового дня прочитают кафизм. Все это исполнилось в точности, а Соне Булгаковой сказала, когда та была у нее в последний раз в октябре 1930 года: «А ты обо мне ни одной кафизмы не прочитаешь». Она, действительно, ничего не прочитала, но вспомнила об этом уже на сороковой день.

Синодальная комиссия по канонизации святых, ознакомившись с богоугодной жизнью Христа ради блаженных стариц Пелагии, Параскевы и Марии Дивеевских, постановила причислить к лику святых Христа ради юродивых, блаженных стариц Пелагию Дивеевскую, Параскеву Дивеевскую и Марию Дивеевскую для местного церковного почитания в Нижегородской епархии. Святые старицы были прославлены как местночтимые святые в июле 2004 года в ходе торжеств, посвященных 250-летию со дня рождения преподобного Серафима Саровского. В октябре 2005 года состоялось общецерковное прославление Дивеевских блаженных Пелагии, Параскевы и Марии.

Все права защищены и охраняются законом. © 2006 – 2012.

При перепечатке или ретрансляции материалов нашего сервера ссылка на наш ресурс обязательна.

Автоматизированное извлечение информации сайта запрещено.

Серафимова смена

Содержимое

Господь возложил на блаженных стариц дивеевских Пелагею, Параскеву и Марию один из тяжелейших подвигов – подвиг юродства, а преподобный Серафим, по велению Богородицы, поручил им молитвенно хранить обитель. На этом поприще три блаженные жены подвизались, сменяя друг друга, на протяжении целого столетия.

Святые блаженные Пелагея, Параскева и Мария Дивеевские

Христа ради юродство – подвиг особый. На него Господь призывает людей незаурядной духовной силы – настоящих гигантов духа.

Будущей женской лавре необходимо было надежное духовное ограждение. Сначала монастырь охраняла молитва самого преподобного, а по его кончине эта миссия перешла на трех блаженных стариц.

«Я – Серафимова». Пелагея Дивеевская

Первой была Пелагея Ивановна Серебренникова, которую впоследствии стали называть вторым Серафимом.

Задолго до своего преставления батюшка Серафим позаботился о преемнике-молитвеннике. Господь привел такого человека прямо к нему. Это была молодая женщина весьма тяжелой судьбы, которую все считали «дурочкой». Однако преподобный прозрел в ее юродстве настоящее стремление к Богу и раскрыл ей смысл ее жизненного пути.

Пелагея Ивановна родилась в купеческой семье в 1809 году и рано осталась без отца. Мать вышла замуж вторично, и отчим падчерицу невзлюбил. Мы не знаем, в силу ли подросткового протеста или по некоему откровению Божию, но девочка стала вести себя странно. Как только представилась возможность, ее постарались сбыть с рук и выдали замуж (в 1828 году).

Вскоре после брака Пелагея Ивановна поехала с мужем и матерью в Саровскую пустынь. Преподобный Серафим ласково принял их и, благословив мать и мужа, отпустил их в гостиницу, а Пелагею Ивановну ввел в свою келью и долго-долго беседовал с ней. О чем был разговор, – осталось тайной. Между тем муж, ожидавший в гостинице, понимая, что им пора ехать домой, а жены все нет и нет, потерял терпение и, рассерженный, пошел вместе с матерью разыскивать ее. Подойдя к Серафимовой келье, они увидели, что старец, выводя Пелагею Ивановну из кельи за руку, до земли поклонился ей и сказал: «Иди, матушка, иди, не медля, в мою-то обитель, побереги моих сирот-то; многие тобою спасутся, и будешь ты свет миру. Ах, и позабыл было, – прибавил батюшка, – вот четки-то тебе, возьми ты, матушка, возьми».

Когда Пелагея Ивановна удалилась, отец Серафим обратился к свидетелям события и сказал: «Эта женщина будет великим светильником!» Муж Пелагеи, услыхав столь странные речи старца, да вдобавок еще видя четки в руках жены, обратился к теще с насмешкой: «Хорош же Серафим! Вот так святой человек, нечего сказать! И где эта прозорливость его? И в уме ли он? На что это похоже? Девка она, что ль, что в Дивеево-то ее посылает, да и четки дал?»

Вид Саровской пустыни с северной стороны. Литография 1876 года

Тайная продолжительная духовная беседа с дивным старцем оказала решительное влияние на дальнейшую жизнь блаженной Пелагеи. Вскоре подружилась она в Арзамасе с одной купчихой по имени Прасковья Ивановна, тоже подвизавшейся в подвиге юродства Христа ради, и под ее руководством научилась непрерывной молитве Иисусовой, которая начала в ней благодатно действовать и сделалась постоянным ее занятием на всю жизнь.

Пелагея Ивановна проводила в молитве целые ночи. Одна старушка, бывшая ее сверстницей и подругой в молодых летах, рассказывала, что в ночное, от всех сокрытое время блаженная почти всю ночь, стоя на коленях лицом к востоку, молилась в холодной стеклянной галерее, пристроенной к дому. И это хорошо было известно старушке, потому что жила она напротив Серебренниковых. «Ну, и судите сами, – прибавляла она в простоте сердца, – весело ли было ее мужу? Понятно, не нравилось. Эх, да что говорить? Я ведь хорошо знаю весь путь-то ее; великая она была – раба Божия».

С молитвенными подвигами Пелагея вскоре стала соединять подвиг юродства, с каждым днем как будто все больше теряя рассудок. Бывало, наденет на себя самое дорогое платье, шаль, а голову обернет грязной тряпкой и пойдет так или в церковь, или на гулянье, где собирается побольше народу, чтобы ее все видели, осуждали, высмеивали, оскорбляли. Это искренне радовало ее душу, презревшую все блага мира сего.

Вид Дивеевского монастыря с левой стороны. Фотография конца XIX века

Для Пелагеи Ивановны теперь имела смысл только та цель, которую указал ей преподобный Серафим, и она шла к ней. Отсюда ее безразличное отношение к детям, мужу и родным. Да и людьми-то они, по большому счету, были чужими. Но, конечно, боль в душе оставалась. Однако чем больше она юродствовала, тем сильнее возмущался муж: бил ее, даже посадил на цепь и, в конце концов, выгнал из дома. Она вернулась к родным, но и там жизнь ее складывалась не легче, ведь Пелагея продолжала юродствовать.

Мать Пелагеи Ивановны решила отправить дочь с богомольцами по святым местам в надежде на исцеление. Прежде всего «дурочку» повели в Задонск к святителю Тихону, затем – в Воронеж к святителю Митрофану. Прибыв в Воронеж, арзамасские богомольцы пошли с Пелагеей к преосвященному Антонию, известному в то время святостью жизни и даром прозорливости.

Владыка Антоний ласково принял Пелагею Ивановну с богомолками, благословил всех, а блаженной сказал: «А ты, раба Божия, останься». Три часа беседовали они наедине. Спутницы Пелагеи разобиделись, что преосвященный занялся «дурочкой», а не ими. Прозорливый владыка угадал их мысли и, провожая Пелагею Ивановну, заметил: «Ну, уже ничего не могу говорить тебе более. Если Серафим начал твой путь, то он же и докончит». Затем, обратившись к ее спутницам, гордившимся, что они в состоянии сделать ему пожертвование, произнес: «Не земного богатства ищу я, а душевного». И всех отпустил с миром.

Наконец, увидев, что и святые угодники «не помогают» Пелагее Ивановне, и услышав, что преосвященный Антоний упомянул о старце Серафиме, измученная мать блаженной решилась еще раз съездить в Саровскую пустынь. Она жаловалась отцу Серафиму: «Вот, батюшка, дочь-то моя, с которой мы были у тебя, замужняя-то, с ума сошла; то и то делает; и ничем не унимается; куда-куда мы ни возили ее, совсем отбилась от рук, так что на цепь посадили». «Как это можно?! — воскликнул старец. — Как это могли вы?! Пустите, пустите, пусть она на воле ходит, а не то — будете вы страшно Господом наказаны за нее, оставьте, не трогайте ее, оставьте!» Напуганная мать стала было оправдываться: «Ведь у нас вон девчонки, замуж тоже хотят; ну, зазорно им с дурою-то. Ведь и ничем-то ее не уломаешь, не слушает. А больно сильна, без цепи-то держать, с нею и не сладишь. Возьмет это, да с цепью-то по всему городу и бегает, срам, да и только».

Невольно рассмеялся батюшка Серафим, услышав, по-видимому, справедливые и резонные оправдания матери, и сказал: «На такой путь Господь и не призывает малосильных, матушка; избирает на такой подвиг мужественных и сильных телом и духом. А на цепи не держите ее и не могите, а не то Господь грозно за нее с вас взыщет».

Благодаря словам старца домашние несколько улучшили жизнь Пелагеи Ивановны: не держали более на цепи и дозволяли выходить из дома. Получив свободу, она почти все время проводила на паперти церкви. Здесь видели, как она ночами молилась под открытым небом, с воздетыми горе руками, со многими воздыханиями и слезами, а днем юродствовала, бегала по улицам, безобразно кричала и всячески безумствовала, покрытая лохмотьями, голодная и холодная. Так провела она четыре года до переезда в Дивеевский монастырь.

Она словно специально вызывала всех в общине на оскорбления и побои по отношению к себе, ибо по-прежнему бушевала, бегала по монастырю, бросая камни, била стекла в кельях, колотилась головой и руками о стены монастырских построек. В келье своей бывала редко, большую часть дня проводила на монастырском дворе, сидя или в яме, выкопанной ею и наполненной навозом, который она всегда носила в пазухе платья, или же в сторожке в углу, где и занималась Иисусовой молитвой.

И летом и зимой блаженная ходила босиком. Нарочно становилась на гвозди, прокалывая ноги насквозь, всячески старалась истязать свое тело. В трапезную монастырскую не ходила никогда, питалась только хлебом и водой, да и того порой не было. Случалось, вечером проголодается и идет просить хлеба по кельям именно тех сестер, которые не были расположены к ней. Вместо хлеба они давали ей толчки и пинки и выгоняли вон. Пелагея возвращалась домой, а тут Матрена Васильевна встречала ее побоями.

Только после смерти настоятельницы Ксении Михайловны? блаженной дали (не сразу) другую послушницу, с которой она прожила 45 лет. Тут уж послушнице с Пелагеей Ивановной было нелегко – девушка, видимо, была чистоплотной, а матушка Пелагея постоянно носила в келью камни и всякий мусор.

Она почти не спала, разве немного задремлет сидя, а ночью уйдет и стоит где-нибудь в обители, невзирая на дождь и стужу. При этом больна никогда не бывала. Ногтей Пелагия Ивановна не обрезала и не ходила в баню. Однажды ночью, года за три до смерти, она упала в огороде во время снежного бурана, примерзла к земле и девять часов провела на холоде в одном сарафане и рубашке.

В Дивееве к Пелагее стал стекаться народ разных званий и сословий, все спешили увидеть блаженную и услышать от нее мудрое слово назидания, утешения, совета духовного или обличения и укора, смотря каждый по своей потребе. И она, обладая даром прозорливости, говорила всякому, что для него было нужно и спасительно.

Однажды к ней пришла высокая худая женщина, подвизавшаяся в землянке в саровском лесу. Она была босая, в мужской монашеской рубашке (свитке), расстегнутой на груди, с обнаженными руками, с серьезным выражением лица. Наверное, у подвижницы возникли какие-то духовные проблемы. Она молча села возле Пелагеи Ивановны. Долго смотрела на нее блаженная Пелагея и, выражая всю любовь свою к дивеевским «сиротам», сказала: «Да! Вот тебе-то хорошо, нет заботы, как у меня: вон детей-то сколько!» Встала отшельница, низко поклонилась Пелагее и ушла, не проронив ни слова. В сущности, ответ Пелагеи Ивановны на молчаливый вопрос был прост: «Это у тебя цветочки, вот у меня – ягодки». Гостья выказала понятливость, потому что обе были одного духа. Этой посетительницей оказалась преемница блаженной Пелагеи – Паша Саровская.

Пелагея Ивановна как молнией освещала свой путь, когда при разных обстоятельствах жизни твердила: «Я – Серафимова», «Серафим меня испортил», «Старичок-то (Серафим) ближе к нам». До конца своих дней она неусыпно бодрствовала над Дивеевской обителью. Все яснее проявлялось в ней верное и точное исполнение просьбы великого старца: «Поди, поди в Дивеево, побереги моих сирот». И она берегла и сберегла их для вечности. Бережет и теперь – своей молитвой и ходатайством пред Богом.

Блаженная Пелагея прожила в Дивееве 47 лет и 30 января 1884 года отошла ко Господу. Ей было 75 лет. Отпевание состоялось на девятый день при громадном стечении народа. Похоронили Пелагию Ивановну на монастырском кладбище у алтаря Троицкого собора.

Монастырская «маменька». Параскева Дивеевская

Судьба блаженной Параскевы Дивеевской складывалась еще более трагично, чем у ее предшественницы. Происходила Прасковья Ивановна (в миру Ирина) из крепостных крестьян. Ее выдали замуж в 17 лет против воли, но мужа она полюбила, жили они дружно, однако детей Господь не дал. Прасковья оказалась примерной женой и хозяйкой, и семья мужа полюбила ее за кроткий нрав, трудолюбие, усердную молитву дома и в храме. Она избегала гостей и общества, не выходила на деревенские игры.

Овдовев, Прасковья Ивановна продолжила трудиться у господ кухаркой, служа им верой и правдой. Однажды ее несправедливо обвинили в краже, за что она претерпела немало издевательств. Позже Прасковья была оправдана, но убежала от хозяев в Киев на богомолье. Обстановка и дух киевских Печор и, видимо, беседы с кем-то из старцев помогли ей обрести цель в жизни. Она вернулась к господам, но ненадолго, а вскоре стала юродствовать.

Пять лет Прасковья вела себя как помешанная, бродила по селу, служа посмешищем не только для детей, но и для всех крестьян, а затем пропала. Она выработала привычку жить под открытым небом в любое время года, голодать, терпеть лютые морозы.

Неизвестно, где она жила до переселения в саровский лес, возможно, сразу удалилась туда из господской деревни. Несомненно одно – в Киеве блаженная приняла тайный постриг с именем Параскевы и с этого момента стала называть себя Пашей.

В саровском лесу Паша пребывала, по свидетельству монашествующих в пустыни, около 30 лет в пещере, которую сама вырыла. Говорят, у нее было несколько пещер в разных местах обширного непроходимого леса, переполненного хищными зверями и медведями. За время долгого подвижничества и постничества она стала похожа на преподобную Марию Египетскую: худая, почерневшая от солнца.

Временами подвижница ходила в Саров и Дивеево, ее часто видели на саровской мельнице, где она работала на живущих там иноков. Однажды Пашу избили до полусмерти бандиты, хотевшие ее ограбить, и с тех пор здоровье блаженной было сильно подорвано: головные боли и опухоль под ложечкой мучили ее постоянно.. После побоев и под старость она начала набирать вес.

В Дивеевской обители Паша появилась при следующих обстоятельствах. Как-то во время обедни Ксения Кузьминична, старица прежних, серафимовских, времен, осталась одна с блаженной Пелагеей Ивановной и, сидя на лавке у окна, тихонько расчесывала ей волосы, пока Пелагея спала. Вдруг блаженная вскочила, точно кто-то ее разбудил, бросилась к окну, открыла его и, высунувшись наполовину, стала глядеть вдаль и кому-то грозить. Старица Ксения подошла к окну и увидела, как отворилась обительская калитка (что у Казанской церкви), вошла Паша Саровская с узелком за плечами и направилась прямо к Пелагее Ивановне, что-то бормоча про себя.

Подойдя ближе и заметив, что блаженная Пелагея ей что-то говорит, Паша остановилась и спросила: «Что, матушка, или нейти?» «Нет», — ответила Пелагея Ивановна. «Стало быть, рано еще? Не время?» «Да», — подтвердила Пелагея. Низко поклонилась ей Паша и тотчас, не заходя в монастырь, молча ушла обратно через калитку. После этого года полтора она в обители не появлялась.

Келейница Пелагеи Ивановны рассказывала, что лет за шесть до преставления блаженной Пелагеи пришла опять Паша в Дивеево, с детской куклой. Еще немного погодя и со многими куклами. Нянчится, бывало, с ними, ухаживает, называя детьми. И стала Паша по нескольку недель, а потом уже и месяцев, проживать в монастыре. За год до смерти Пелагеи Ивановны почти весь год прожила в Дивеево, а после ее кончины осталась насовсем.

«Нет сомнений, блаженная Пелагея поставила на свое место Прасковью Ивановну с той же целью, что и батюшка Серафим в свое время послал ее саму в Дивеево, – писал митрополит Серафим (Чичагов). – Их назначение в обители – спасать души монашествующих от натисков врага человечества, от искушений и страстей, им ведомых, по прозорливости. Если дивная и блаженная раба Божия Прасковья Семеновна (Милюкова) называла Пелагею Ивановну вторым Серафимом, то мы не ошибемся, если скажем, что за вторым стал в Дивееве и третий, по духу и страданиям, испытавший в течение 30 лет пустынножительство в саровском лесу, строжайшее постничество, наконец, телесные истязания в миру, как и Пелагея Ивановна, и избиение, как отец Серафим, врагом, который вооружил против нее разбойников».

Уже живя в Дивееве, поздней осенью 1884 года Паша проходила мимо ограды кладбищенской церкви Преображения Господня и, ударив палкой о столб ограды, сказала: «Вот как этот столб-то повалю, так и пойдут умирать – только поспевай могилы копать!» Слова эти вскоре сбылись: как «повалился» столп – блаженная Пелагея, – так за нею преставился священник Феликсов, а потом столько монахинь, что сорокоусты не прекращались целый год. Случалось, по двое за раз отпевали.

Паша блаженная поселилась временно в клиросном корпусе у Татьяны Никифоровны Сахаровой, хотя прежде всегда отказывалась, когда ее звали к себе сестры. Через неделю после смерти Пелагеи Ивановны она стала роптать, что ей холодно спать у двери, у порога, где для нее нашлось единственное свободное место. Игумения Мария распорядилась переместить клиросных, дабы дать ей собственную маленькую келью. Келью убрали, оклеили, устроили: поставили постель, комодик, стол и сундук. Повесили иконы, лампаду, подарили подушку, одеяло, самовар, чашку, чай, сахар и все необходимое. Паша еще на крыльце встретила посланных с вещами келейниц: «Милости просим!» Уж так она была рада, когда ей устроили келью: стала весело распевать и восторгаться, что теперь у нее «свой чуланчик».

Блаженная Паша Саровская за трапезой. Фото нач. XX в.

Митрополит Серафим, составляя свою летопись, лично познакомился с блаженной и был под большим впечатлением от ее личности: «Типичная наружность ее бывает весьма разнохарактерна, смотря по настроению внутреннего духа, то чрезмерно строгая, сердитая и грозная, то ласковая и добрая, то горько-горько грустная. Но от доброго взгляда ее каждый человек приходит в невыразимый восторг. Детские добрые, светлые, глубокие и ясные глаза ее поражают настолько, что исчезает всякое сомнение в ее чистоте, праведности и высоком подвиге. Они свидетельствуют, что все эти странности ее, иносказательный разговор, строгие выговоры и выходки — лишь наружная оболочка, преднамеренно скрывающая величайшее смирение, кротость, любовь и сострадание. Тому, кто испытает ее взор на себе, так и хочется броситься, обнять и расцеловать ее».

«Облекаясь в сарафаны, она, как превратившаяся в незлобивое дитя, любит яркие, красные цвета и иногда надевает на себя несколько сарафанов сразу, — как, например, когда встречает почетных гостей или в предзнаменование радости и веселия для входящего к ней лица. На голове носит старушечий чепец и крестьянский платок. Летом ходит в одной рубахе. Чрезвычайно чистоплотная, порядочная, любит, чтобы в келье было опрятно».

После смерти блаженной Пелагеи Паша Саровская периодически меняла места жительства, и ее келья часто пустовала. Обстановка кельи была несравненно лучше, чем у Пелагеи Ивановны, сидевшей на полу у печки между тремя дверьми. Деревянная, прочная кровать Паши с громадными подушками редко занималась ею, а больше на ней покоились куклы. Да и некогда ей было лежать, так как ночи напролет она молилась перед большими иконами в кивотах. Изнемогая под утро, ложилась и дремала, но чуть брезжил рассвет, уже мылась, прибиралась или выходила на прогулку для молитвы.

От живущих с ней и от тех, у кого она ночевала иногда в клиросном корпусе по старой привычке, блаженная требовала, чтобы в полночь вставали помолиться, и если кто не исполнял этого монашеского правила, то она начинала так сильно шуметь, воевать и браниться, что поневоле все поднимались ее унимать. Строго следила Паша также, чтобы сестры ежедневно ходили на службы. Если она оставалась в келье, то, выпив чаю после обедни, садилась за работу: вязала чулки или делала пряжу. Это занятие сопровождалось Иисусовой молитвой. Пашина пряжа так ценилась в обители, что из нее плели пояски и четки. В иносказательном разговоре блаженная называла вязанием чулок упражнение в непрестанной Иисусовой молитве.

Так, однажды приезжий подошел к ней с мыслью, не переселиться ли ему поближе к дивному Дивееву, и она сказала ему в ответ: «Ну, что ж? Приезжай к нам в Саров, будем вместе грузди собирать и чулки вязать!» – то есть класть земные поклоны и учиться молитве Иисусовой.

Привычка Паши жить на природе, в лесу, заставляла ее летом и весной удаляться в поле, в рощи и там проводить в молитве и созерцании по нескольку дней. Молилась она своими словами, но некоторые молитвы знала и наизусть. Богородицу называла «Маменькой за стеклышком». Иногда останавливалась как вкопанная перед иконой или становилась на колени, где придется – в поле, в горнице, посреди улицы – и усердно, со слезами молилась.

Не забывала блаженная и отдаленные от монастыря послушания, познавая по прозорливости духовные потребности монашествующих, живущих на большой дороге, в соблазне. Она стремилась туда – бороться с врагом и для наставления сестер. И везде ее принимали с радостью, с особой любовью и упрашивали пожить у них подольше.

Стремление постоянно менять место подвигов было особенностью жизненного пути Паши Саровской. Еще когда игумения сама и через других предлагала ей поселиться в обители, блаженная всегда отвечала: «Нет, никак нельзя мне, уж путь такой, я должна всегда переходить с места на место!» Поэтому даже на пороге старости она все странствовала из кельи в келью, от монастыря в дальнее послушание или в Саров, на прежние свои излюбленные места. Этим немало смущались живущие с ней монахини, которые по величайшей любви к ней скучали, тосковали в дни ее отсутствия и еле справлялись с многочисленным народом, приходящим к старице за советом и наставлением.

Во время странствий Паша носила с собой палочку, которую называла тросточкой, узелок с вещами, серп на плече и несколько кукол за пазухой. Серп имел важное духовное значение: блаженная постоянно жала им траву и под видом работы клала поклоны Христу и Богоматери.

Если к ней приходили гости, особенно из дворян и почетных людей, с которыми она не считала себя достойной сидеть рядом, то старица распоряжалась угощением, чаем, а сама, поклонившись посетителям в ноги, шла жать траву – то есть молиться за этих людей. Сжатую траву она ценила, никогда не оставляла в поле или во дворе монастыря, а относила на конный двор. В предзнаменование неприятностей жала лопух и подавала гостям колючие шишки.

Как и большинство юродивых, Паша Саровская предпочитала иносказания. О происхождении ее кукол жившая с покойной Пелагеей Ивановной Анна Герасимовна сообщала: «Она ими занимается с усердием и немало предсказывает приходящим к ней, примерно показывая на куклах. Блаженная Паша моет их, кормит, укладывает на постель, а сама ложится на край кровати. Нельзя, по-видимому, ничем так утешить Параскеву Ивановну, как подарить ей куклу. И куклы ее замечательные! Например, одной из них она отмыла всю голову, и как только приходит время кому-нибудь умереть в монастыре, Паша вынимает ее, убирает и укладывает. Между куклами есть и любимые, и нелюбимые, что выражается ее ласками, играми с ними и прочим. У Паши любимое занятие, по старой привычке, — полоть огород и поливать, но теперь она соединяет это с непрестанной Иисусовой молитвой, произнося ее с выдергиванием каждой травки. Когда она говорит: «Уж я полола, поливала, везде полола!» — это означает, что Паша повествует о своих молитвах за того, о ком говорят. «Никто не полет, никто не поливает, все я одна работаю!» — жалуется она иногда, объясняя, что не может одна за всех успевать молиться, должны обратиться и к другим. Вообще, блаженная Паша постоянно занята, всегда в работе и сильно ворчит на молодых, если они проводят время праздно».

В 1903 году, во время прославления преподобного Серафима, Параскеву Ивановну посетили Августейшие особы – император Николай II с императрицей Александрой Федоровной. Им предрекла Паша (тоже иносказательно) скорое рождение долгожданного наследника, а также гибель самодержавия и царской династии, разгром Церкви и море крови. После этого Государь не раз обращался к старице, посылая к ней великих князей за советом. Незадолго до смерти Параскева Ивановна часто молилась перед портретом государя, предвидя его скорую мученическую кончину.

Умирала Паша блаженная долго и тяжело. Кому-то из сестер было открыто, что предсмертными страданиями она выкупала из ада души своих духовных чад. С.А. Нилус так описывает последнюю встречу с ней летом 1915 года: «Когда мы вошли в комнату, и я увидал ее, то, прежде всего был поражен произошедшей во всей ее внешности переменой. Это уже не была прежняя Параскева Ивановна, это была ее тень, выходец с того света. Совершенно осунувшееся, когда-то полное, а теперь худое лицо, впалые щеки, огромные, широко раскрытые, нездешние глаза, вылитые глаза равноапостольного князя Владимира в васнецовском изображении Киево-Владимирского собора».

Схимонахиня Параскева почила 5 октября (22 сентября ст.ст.) 1915 года в возрасте около 120 лет. Как и блаженную Пелагею, ее похоронили у алтаря Троицкого собора.

«Четвертый Серафим». Мария Дивеевская

Паша Саровская была очень любима дивеевскими сестрами, она была для них заботливой «маменькой», поэтому, когда в монастырь подоспела молодая смена в лице блаженной старицы Марии Ивановны (Фединой), ее поначалу некоторые приняли в штыки.

Мария Ивановна духовно окормлялась у блаженной Паши, к которой приходила за наставлениями. Сама Параскева Ивановна, предчувствуя кончину, говорила близким: «Я еще сижу за станом, а другая уже снует, она еще ходит, а потом сядет». Благословив Марию остаться в обители, Паша сказала: «Только в мое кресло не садись» (в итоге в ее келье Мария Ивановна прожила всего два года).

В самый день смерти блаженной Пашеньки вышло у Марии Ивановны небольшое искушение. Раздосадованные ее странностями, монахини выгнали Марию из монастыря, не велев вовсе сюда являться, а иначе они прибегнут к помощи полиции. Ничего на это не сказала юродивая, повернулась и ушла.

Перед внесением в церковь гроба с телом блаженной Паши в обитель приехал крестьянин и сказал: «Какую рабу Божию прогнали вы из монастыря?! Она мне сейчас всю мою жизнь сказала и все мои грехи. Скорее верните ее, иначе потеряете навсегда!» За Марией Ивановной тотчас отправили посыльных. Она не заставила себя ждать и вернулась в монастырь…

Судьба «четвертого Серафима», как называли блаженную Марию Дивеевскую, была нелегкой. С детства она любила уединение и молитву. Когда отроковице было 13 лет, с разницей в год она потеряла обоих родителей. Осиротев, Мария скиталась между Дивеевом и Саровом. Отправившись с соседками на богомолье в Саров, домой уже не вернулась, много странствовала по святым местам, терпела лишения. В любую погоду ходила в лаптях, часто рваных. Говорили, что до прихода в Дивеево она 40 лет прожила под мостом в непрестанной молитве. Наконец, по благословению блаженной Параскевы, Мария осела в монастыре.

Когда ее приняли в обитель, «блаженная вошла и, оборотясь к старшей ризничей монахине Зиновии, сказала: «Ты меня, смотри, так же положи, вот как Пашу». Та рассердилась, как она смеет себя сравнивать со старицей, и дерзко ее осадила, на что Мария Ивановна только смиренно промолчала.

Сначала она жила у монахини Марии, а затем игумения Александра дала ей отдельную келью, в которой блаженная прожила почти восемь лет. Комната была холодная и сырая, особенно пол; здесь Мария окончательно лишилась ног и приобрела сильнейший ревматизм во всем теле. Однако никогда не слышали от нее ни жалобы, ни уныния, ни раздражения или сетования на несправедливость. И Сам Господь за богоугодную жизнь, величайшее смирение и терпение прославил ее среди людей.

Матушка Мария бушевала и кричала: «Царевен штыками!»

Монахини рассказывали, что в ночь с 4 на 5 июля 1918 года, ночь мученической кончины царской семьи, матушка Мария бушевала и кричала: «Царевен штыками! Проклятые жиды!» Неистовствовала страшно, и только позже все поняли, о чем она говорила.

Истинная подвижница и богоугодный человек, Мария Ивановна была наделена даром исцеления и прозорливости. В годы тяжелых для России революционных испытаний увеличился поток нуждающихся в наставлении и молитвенной помощи. Пророчества и предсказания старицы помогли многим избежать опасности или гибели, найти верный путь в непростых обстоятельствах.

Блаженная Мария говорила быстро и много, иногда стихами. Временами громко ругалась, особенно после 1917 года, да так сильно, что монахини, дабы не слышать, выходили на улицу. Келейница схимонахини Параскевы Дуня как-то спросила ее: «Мария Ивановна, почему ты ругаешься? Маменька так не ругалась». «Хорошо ей было блажить при Николае, а поблажи-ка при советской власти» – отвечала старица. Но потом выяснилось, что в тех местах, где она ругалась, поселились люди, которые сквернословили.

Матушка Мария предсказала закрытие Дивеева в 1927 году и возрождение через много десятилетий. Кто-то сказал ей: «Ты все говоришь, Мария Ивановна, монастырь! Не будет монастыря! «Будет! Будет! Будет!» — возражала блаженная, стуча при этом изо всех сил по столу. Она всегда по нему так стучала, что разбивала руку, и ей подкладывали подушку, чтоб смягчить удар.

Всем сестрам она назначала послушания в будущей обители: кому сено сгребать, кому Канавку чистить, а Соне Булгаковой никогда ничего не говорила. И та однажды спросила: «А я доживу до монастыря?» «Доживешь», — тихо ответила матушка и крепко сжала ей руку, до боли придавив к столу.

Народ вереницей шел к ней за утешением, и когда посетителей стало слишком много, игумения перевела Марию Ивановну в домик Паши Саровской, который стоял у ворот монастыря. Советские власти, видя большое стечение верующих, воздвигли на старицу гонения. В итоге ее перевели в отдельную комнату при богадельне, где она и прожила до закрытия обители.

Мария Ивановна много страдала от хворей, фактически стала лежачей. Не всегда за ней ухаживали усердно, поэтому появлялись пролежни. Собственно, подвигом блаженной Марии в Дивееве было, в первую очередь, благодушное перенесение тяжелейшей болезни и часто небрежного ухода.

Перед смертью близким ей сестрам она предсказала, сколько по ней прочитают кафизм до 40-го дня. Все это исполнилось в точности. А Соне Булгаковой заметила во время последнего ее посещения старицы в октябре 1930 года: «А ты обо мне ни одной кафизмы не прочитаешь». Соня, действительно, ничего не прочитала и вспомнила об этом только на 40-й день.

Скончалась блаженная Мария 8 сентября 1931 года в Череватово, где она жила после разгона монастыря. Похоронили ее на сельском кладбище.

Все три блаженные Христа ради старицы дивеевские причислены к лику местночтимых святых в 2004 году, в дни празднования 250-летия преподобного Серафима. Общецерковное прославление состоялось в следующем, 2005 году. Их святые мощи пребывают в Казанском соборе. Сестры монастыря верят, что вместе с батюшкой Серафимом блаженные матушки будут молитвенно охранять Дивеево до Страшного Суда.

Блажени есте, егда поносят вам, и изжденут, и рекут всяк зол глагол на вы, лжуще мене ради. Радуйтеся и веселитеся, яко мзда ваша многа на небесех.(Мф. 5,11)

Статистика просмотров

Автор(ы) материала

Популярное за 7 дней

Нижнее меню

Просмотров сегодня: 9772

Мнение редакции портала может не совпадать с точкой зрения авторов публикаций.

Использование материалов сайта в печатных изданиях и на интернет-ресурсах возможно только с указанием ссылки на портал.

Оценка 4.7 проголосовавших: 18
ПОДЕЛИТЬСЯ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here