Молитва из тихий дон

Новая статья: молитва из тихий дон на сайте святая-молитва.рф - во всех подробностях и деталях из множества источников, что удалось нам найти.

МОЛИТВА И ПЕСНЯ ВО ВНУТРЕННЕЙ ФОРМЕ РОМАНА-ЭПОПЕИ М.А. ШОЛОХОВА “ТИХИЙ ДОН”

Молитва и песня порознь и вместе в разных прозаических и поэтических жанрах становились феноменами, определяющими содержательный (социально-философский) и эмоционально-чувственный (лирический) план художественного целого. Впрочем, этот содержательный план определялся не столько самим фактом присутствия названного жанра как такового, но характером доминант (народная песня – или принадлежащая авторам, композитору и поэту, внутри народной: лирическая или содержащая в себе разного рода эпическое)(1). Не случайно в пространстве шолоховского романа-эпопеи они оказываются феноменами, авторски преднамеренно поставленными в многомерность его художественного мира и определяющими строй всего эпического содержания романа.

Заметим, что фрагменты двух старинных казачьих песен предваряют первую книгу и формируют хоральное настроение повествования. Обе песни ритмико-интонационным, да и всем речевым строем отсылают нас, с одной стороны, к былине (исторический, эпический план): “Не сохами-то славная землюшка наша распахана…”, а с другой – к форме и оборотам фольклорного плача: “А засеяна славная землюшка казацкими головами”…. “Наполнена волна в тихом Дону отцовскими, материнскими слезами”. Другая, также всей композицией указывающая на “старинность”, и выстаивающая мифопоэтический план эпопейного повествования: “Ой ты, наш батюшка тихий Дон!” (дети батюшки Дона) и “Ах, как мне, тиху Дону, не мутну течи!” (батюшка тихий Дон). Народная песня, рассыпанная по всему полю повествования – глубинное, родовое, архетипическое таким образом кумулятивно вынесено в эпиграф – старинная казачья – указывает на древность, почти глубинную темь веков в породе и природе казачества. Но, открывая третью книгу своей эпопеи, М.А. Шолохов обращается по существу к песне, “прерванной” в эпиграфе к первой книге, однако тональность и смысл этого фрагмента иной, уже чреватый возвращением “детей”: “Распустил я своих ясных соколов,/ Ясных соколов – донских казаков./ Размываются без них мои круты бережки,/ Высыпаются без них косы желтым песком”. Мог ли М.А. Шолохов столь многоголосо, гетерофонически полно (о. П.Флоренский) выразить и внутринародную распрю как внутрисемейную, и душу народа в ее трагедийной сущности, не заставив звучать песенно эту самую душу? Сейчас трудно об этом толковать, но тот же И.А. Бунин в своей повести “Деревня” нашел, кажется, единственно верный финал, завершая произведение не словами венчальной службы, что было бы вполне оправдано, но метонимически поданной песней “У голубя, у сизого золотая голова!…”, которая завершает создание внутренней формы повести, таким образом указывая, что свадьба эта подобна отпеванию, что грядущее чревато смертным холодом, если нет любви, связующей всех и вся в этом мире. У М.А. Шолохова благодаря песне образ народа и его представителя-“возмутителя” – Григория – всеобъемлющий, лишенный идеализации, как пригоршня воды, зачерпнутая из донской быстрины.

Для Шолохова-писателя важно было (в отличие от современников, стремившихся вместить эпопейное содержание в романы, например, отсылая читателя к библейским в широком смысле ассоциациям: “Хождение по мукам” А.Н. Толстого, “Зверь из бездны” Е.Чирикова, “Белая гвардия” М.А. Булгакова) указать не на апокалиптическое мирочувствование, а на то, что бунтует в духе и плоти народа, что кажется слиянным и нераздельным, и что при всем этом вечно и победительно. Заметим, что финал второй книги “уравновешивает” народно-песенное народным представлением о конце времен:

– Притопчем? – спросил казак помоложе, когда могила сровнялась с краями.

– Не надо, пущай так, – вздохнул другой. – Затрубят ангелы на Страшный суд – все он проворней на ноги встанет…

И эта фраза функционирует метонимически, указывая на сокровенный сакральный смысл образа, тем более что он усилен живописным образом часовенки, под “треугольным навесом” которой “в темноте теплился скорбный лик Божьей матери, внизу на карнизе навеса мохнатилась черная вязь славянского письма:

Не осудите, братья, брата.”

Напомним, что в песне, “цитируемой” в эпопее, говорят преимущественно два чувства: любовь и чувство родины, рода. В этом смысле не случайно такое, Шолоховым выписанное начало рода и любовь его зачинателей и продолжателей; парадоксальность начала этого рода налицо: враги по статусу оказываются семьей по сути. Пройдет время – и снова из глубин природы, натуры поднимется бунтующая любовь, так часто выраженная в русской песне, казачьей, в частности. НО и жертвенность, вольная и невольная.

Через образ песни писатели нередко пытаются выразить сокровенное в душе народа (Функция песни у А.С. Пушкина, романтиков вообще, у Н.В. Гоголя, Н.А.Некрасова, др., особенно у И.С.Тургенева в его рассказе “Певцы”, выражающем 2 типа русской натуры (песня рядчика – удаль, песня Якова _ “и всем нам сладко становилось и больно”)

У Шолохова в песне доминантен голос родового, еще слиянного с миром, с Доном, как будто бы в самом имени Дон было и значение Дома, а с другой стороны, в этих песнях говорят инициационные момены жизни – любовь, бой и смерть, еще и отсюда в песне – былинный строй и строй плача, а между ними множество вариаций. Как никто другой, Шолохов “услышал” душу народа в роковые для него времена и сумел неповторимым образом ее запечатлеть, оставшись в широком разливе эпического, эпопейного пространства, избежав в обращении к песне лирического мелодраматизма, “извлекающего” отдельного человека из рода, мира, сосредоточивая его на его самости. У Шолохова при всей живописности, пластичности прописанных образов, остается их взаимообусловленность, повторимся, хоральность, а отнюдь не последовательное выписанное соло каждого. Таким образом, можно утверждать, что и выбор песен автором указывает на систему персонажей и на их взаимообусловленность в сюжетно-композиционном пространстве эпопеи.

При всей несравнимости художественного почерка Шолохова-эпика и Блока-лирика, масштабов их произведений, доминантное в стиле эпохи обоими выписано тождественно, не равнозначно, но, повторимся, тождественно: “Девушка пела в церковном хоре”… “Плакал ребенок”. У Блока создан метонимически по существу образ литургии, но начало и финальная строфа символически обрамляют философически плотно, едва ли не одними местоимениями воссозданный путь человеческий, и путь этот, эта жизнь человеческая – между песнью и плачем. Так у Блока образ пения, песни обретает иные смыслы, указывая в песне на доминантное – молитва. Однако в Шолохове нет рафинированности и эстетизма символиста Блока, есть органическое чувство нераздельности, неотделенности Человека от пуповины Природы.

В молитвах, которые не произносятся, а переписываются, зашиваются как талисман – опять пародокс: несказанности сокровенного и слиянность канонической христианской молитвы и заклинания – изначального и в песне. Шолохов дает три молитвы, молитвы не канонические, “обжитые” народным сознанием, соединившие собственно христианское и архаическое славянское, заклинательное. “Молитва есть восхождение ума к Богу”(2); “Молитва по качеству своему есть пребывание и соединение человека с Богом; по действию же, она есть утверждение мира, примирение с Богом…”(3); “Молитва есть вообще возношение ума и сердца к Богу, являемое благоговейным словом человека к Богу”(4).

“Господи, благослови. Лежит камень бел на горе, что конь. В камень нейдет вода, как бы и в меня, раба божия, и в товарищей моих, и в коня моего не шла стрела и пулька. Как молот опрокидывает от ковалда, так и от меня пулька отпрядывала бы; как жернова вертятся, так не приходила бы ко мне стрела, вертелась бы. Солнце и месяц светлы бывают, так и я, раб божий, ими укреплен. За горой замок, замкнут тот замок, ключи в море брошу под бел-горюч камень Алтор, не видный ни колдуну, ни колдунице, ни чернецу, ни чернице. Из океан-моря вода не бежит, а желтый песок не пересчитать, так и меня, раба божия, ничем не взять. Во имя отца, и сына, и святого духа. Аминь.”

Есть море-океан, на том море-океане есть белый камень Алтор, на том камне Алторе есть муж каменный тридевять колен. Раба божьего и товарищей моих каменной одеждой одень от востока до запада, от земли и до небес; от вострой сабли и меча, от копья булатна и рогатины, от свинцовых пулек и от метких ружей, ОТ ВСЕХ СТРЕЛ, ПЕРЕННЫХ ПЕРОМ ОРЛОВЫМ, И ЛЕБЕДИНЫМ, И ГУСИНЫМ, И ЖУРАВЛИНЫМ, и дергуновым, и вороновым; от турецких боев, от крымских и австрийских, нагонского супостата, татарского и ливонского, немецкого, и шилинского, и калмыцкого. Святые отцы и небесные силы, соблюдите меня, раба божьего. Аминь.

Пречистая владычица святая богородица и господь наш Иисус Христос.

Благослови, господи, набеги идучи раба божьего и товарищей моих, кои со мною есть, облаком оволоки, небесным, святым, каменным своим градом огради. Святой Дмитрий Солунский, ущити меня, раба божьего, и товарищей моих на все четыре стороны: лихим людям ни стрелять, ни рогаткою колоть и не бердышем сечи, ни колоти, ни обухом прибити, ни топором рубити, ни саблями сечи, ни колоти ни ножом не колоти и не резати, ни старому и ни малому, и ни смуглому, и ни черному; ни еретику, ни колдуну и ни всякому чародею. Все теперь предо мною, рабом божьим, посироченным и судимым. На море на океане на острове Буяне стоит столб железный. На том столбе муж железный, подпершися посохом железным, и заколевает он железу, булату и синему олову, свинцу и всякому стрельцу: “Пойди ты, железо, во свою матерь-землю от раба божия и товарищей моих и коня моего мимо Стрела древоколкова в лес, а перо во свою матерь птицу, а клей в рыбу”. Защити меня, раба божия, золотым щитом от сечи и от пули, от пушечного боя, ядра, и рогатины, и ножа. Будет тело мое крепче панциря.

Трупами истлевали на полях Галиции и Восточной Пруссии, в Карпатах и Румынии – всюду, где колыхали зарева войны и ложился копытный след казачьих коней”. В этом комментарии не только авторская позиция, его отношение к “зашитым молитвам”, сколько трагическое мировидение эпохи, шолоховское следование правде жизни.

С другой стороны, в романе встречаются и молитвы, “вырвавшиеся из самой глубины страдающей души”. Напомним, что молитва в христианстве есть и вариация песни, но обращенной к Богу – псалом – песнь сокровенного обращения к Богу.

Этим определяется жанровая и содержательная суть наличествующих в романе молитв, нередко рассыпанных и рассредоточенных по всему полю романа, но аккумулированных в трех данных однократно, затем растворенных в отдельных словечках, фразах, даже кратких обращениях “Господи!”, характеризующих и героев, и землю, и жизнь, и страсть. Напомним, что Псалтирь, помимо учительных псалмов (напр. 136), содержит как славословия и хваления (их практически нет в романе), так и простительно-покаянные молитвы, органически включенные в сюжетные линии с трагической доминантой.

По сути соположение молитвы и песни в содержании эпопеи формирует те смыслы, которые по-своему глубоко и полно выражены М.Волошиным в его “Заклятье о русской земле”:

Примечания

2.Добротолюбие. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1993 Т. 2. С. 211.

3. Иоанн Лествичник . Лествица, возводящая на небо… С. 436-437.

4. Библейская энциклопедия В 2-х т. (Репринт 1891). М., 1991. Т. 1. С. 482.

5. Буслаев Ф. И. Народная Поэзия. Исторические очерки. Спб., 1887. С. 451.

6. Текст романа М.А. Шолохова воспроизводится по изданию: Шолохов М.А. Тихий Дон. Роман в четырех книгах. Т.1-2. М.1980.

© Copyright И.Г. Минералова, 2006.

Любое копирование, перепечатка, коммерческое использование материалов без письменного разрешения автора является нарушением законодательства Российской Федерации.

Молитва, чтобы вернуться с войны живым

Молитвы, которые помогают вернуться с войны живым описаны в главе 6 кн. 1, ч. 3 романа "Тихий Дон" (1925 – 1940) русского писателя Шолохова Михаила Александровича (1905 – 1984). Текст этих молитв передал казакам, направляющимся на 1-ю мировую войну ветеран турецкой войны.

"Тихий Дон" (1925 – 1940), кн. 1, ч. 3 гл. 6

Казаки-второочередники с хутора Татарского и окрестных хуторов на второй день после выступления из дому ночевали на хуторе Ея. Казаки с нижнего конца хутора держались от верховцев особняком. Поэтому Петро Мелехов, Аникушка, Христоня, Степан Астахов, Томилин Иван и остальные стали на одной квартире. Хозяин — высокий дряхлый дед, участник турецкой войны — завел с ними разговор. Казаки уже легли спать, расстелив в кухне и горнице полсти, курили остатный перед сном раз.

— На войну, стал-быть, служивые?

— Должно, не похожая на турецкую выйдет война? Теперь ить вон какая оружия пошла.

— Одинаково. Один черт! Как в турецкую народ переводили, так и в эту придется, — озлобляясь неизвестно на кого, буркнул Томилин.

— Ты, милок, сепетишь-то без толку. Другая война будет.

— Оно конечно, — лениво, с зевотцей, подтвердил Христоня, о ноготь гася цыгарку.

— Повоюем, — зевнул Петро Мелехов и, перекрестив рот, накрылся шинелью.

— Я вас, сынки, вот об чем прошу. Дюже прошу, и вы слово мое попомните, — заговорил дед.

Петро отвернул полу шинели, прислушался.

— Помните одно: хочешь живым быть, из смертного боя целым выйтить — надо человечью правду блюсть.

— Какую? — спросил Степан Астахов, лежавший с краю. Он улыбнулся недоверчиво. Он стал улыбаться с той поры, когда услышал про войну. Она его манила, и общее смятение, чужая боль утишали его собственную.

— А вот какую: чужого на войне не бери — раз. Женщин упаси бог трогать, и ишо молитву такую надо знать.

Казаки заворочались, заговорили все сразу.

— Тут хучь бы свое не уронить, а то чужое.

— А баб как нельзя трогать? Дуриком — это я понимаю — невозможно, а по доброму слову?

— А молитва, какая она?

Дед сурово насталил глаза, ответил всем сразу:

— Женщин никак нельзя трогать. Вовсе никак! Не утерпишь — голову потеряешь али рану получишь, посля спопашишься, да поздно. Молитву скажу. Всю турецкую войну пробыл, смерть за плечьми, как переметная сума, висела, и жив остался через этую молитву.

Он пошел в горницу, порылся под божницей и принес клеклый, побуревший от старости лист бумаги.

— Вот. Вставайте, поспишите. Завтра, небось, до кочетов ить тронетесь?

Дед ладонью разгладил на столе хрустящий лист и отошел. Первым поднялся Аникушка. На голом, бабьем, лице его трепетали неровные тени от огня, колеблемого ветром, проникавшим в оконную щель. Сидели и списывали все, кроме Степана. Аникушка, списавший ранее остальных, скомкал вырванный из тетради листок, привязал его на гайтан, повыше креста. Степан, качая ногой, трунил над ним:

— Вшам приют устроил. В гайтане им неспособно водиться, так ты им бумажный курень приспособил. Во!

— Ты, молодец, не веруешь, так молчи! — строго перебил его дед. — Ты людям не препятствуй и над верой не насмехайся. Совестно так-то и грех!

Степан замолчал, улыбаясь; сглаживая неловкость, Аникушка спросил у деда:

— Там, в молитве, про рогатину есть и про стрелу. Это к чему?

— Молитва при набеге — это ишо не в наши времена сложенная. Деду моему покойнику от его деда досталась. А там, может, ишо раньше была она. В старину-то с рогатинами воевать шли да с сагайдаками.

Списывали молитвы на выбор, кому какая приглянется.

МОЛИТВА ОТ РУЖЬЯ

Господи, благослови. Лежит камень бел на горе, что конь. В камень нейдет вода, так бы и в меня, раба божия, и в товарищей моих, и в коня моего не шла стрела и пулька. Как молот отпрядывает от ковадла, так и от меня пулька отпрядывала бы; как жернова вертятся, так не приходила бы ко мне стрела, вертелась бы. Солнце и месяц светлы бывают, так и я, раб божий, ими укреплен. За горой замок, замкнут тот замок, ключи в море брошу под бел-горюч камень Алтор, не видный ни колдуну, ни колдунице, ни чернецу, ни чернице. Из океан-моря вода не бежит, и желтый песок не пересчитать, так и меня, раба божья, ничем не взять. Во имя отца, и сына, и святого духа. Аминь.

Есть море-океан, на том море-океане есть белый камень Алтор, на том камне Алторе есть муж каменный тридевять колен. Раба божьего и товарищей моих каменной одеждой одень от востока до запада, от земли и до небес; от вострой сабли и меча, от копья булатна и рогатины, от дротика каленого и некаленого, от ножа, топора и пушечного боя; от свинцовых пулек и от метких оружий; от всех стрел, перенных пером орловым, и лебединым, и гусиным, и журавлиным, и дергуновым, и вороновым; от турецких боев, от крымских и австрийских, нагонского супостата, татарского и литовского, немецкого, и шилинского, и калмыцкого. Святые отцы и небесные силы, соблюдите меня, раба божьего. Аминь.

МОЛИТВА ПРИ НАБЕГЕ

Пречистая владычица святая богородица и господь наш Иисус Христос. Благослови, господи, набеги идучи раба божьего и товарищей моих, кои со мною есть, облаком обволоки, небесным, святым, каменным твоим градом огради. Святой Дмитрий Солунский, ущити меня, раба божьего, и товарищей моих на все четыре стороны: лихим людям ни стрелять, ни рогаткою колоть и ни бердышем сечи, ни колоти, ни обухом прибити, ни топором рубити, ни саблями сечи, ни колоти, ни ножом не колоти и не резати, ни старому и ни малому, и ни смуглому и ни черному; ни еретику, ни колдуну и ни всякому чародею. Все теперь предо мною, рабом божьим, посироченным и судимым. На море на океане на острове Буяне стоит столб железный. На том столбе муж железный, подпершися посохом железным, и заколевает он железу, булату и синему олову, свинцу и всякому стрельцу: «Пойди ты, железо, во свою матерь-землю от раба божья и товарищей моих и коня моего мимо. Стрела древоколкова в лес, а перо во свою матерь-птицу, а клей в рыбу». Защити меня, раба божья, золотым щитом от сечи и от пули, от пушечного боя, ядра, и рогатины, и ножа. Будет тело мое крепче панцыря. Аминь.

Увезли казаки под нательными рубахами списанные молитвы. Крепили их к гайтанам, к материнским благословениям, к узелкам со щепотью родимой земли, но смерть пятнила и тех, кто возил с собою молитвы.

Трупами истлевали на полях Галиции и Восточной Пруссии, в Карпатах и Румынии — всюду, где полыхали зарева войны и ложился копытный след казачьих коней.

Духовный мир донского казачества (по роману М. Шолохова «Тихий Дон»)

«Тихий Дон» — грандиозное произведение М. А. Шолохова, рисующее масштабную картину на­родной жизни, раскрывающее в полной мере духов­ный мир донского казачества. Этот мир во всей красе предстает уже с первых страниц романа. Важную роль в его раскрытии играет эпизод лугового покоса. Все здесь создает ощущение праздника. «Косцы и грабелыцицы одевались будто на годовой праздник»,— говорит автор. Он обращает внимание читателя на яр­кую, нарядную одежду казаков: «С самого утра зацве­ло займище праздничными бабьими юбками, ярким шитвом завесок, красками платков». Писатель под­черкивает единство народа в крестьянском труде, на работу казаки выходят всем хутором. Это добрая ве­ковая традиция, «так повелось исстари». Всюду улыбки, шутки, добрый незамысловатый юмор каза­ков. Радостное состояние переживает Дуняшка, ощу­щая общее настроение. Счастливыми глазами она раз­глядывала луг и встречавшихся по дороге людей.

«Мне радостно, и больше я ничего не хочу»,— говорило ее лицо.

Атмосфера труда – родная стихия для казаков. Они испытывают радость от общения с землей. Писа­тель подчеркивает родство казаков с ней, он одухотво­ряет землю, такую любимую донским казачеством тема крестьянского труда проходит через весь роман. На воине Григорий бесконечно тоскует о нем. «Хоро­шо бы взяться за чапыги и пойти по влажной борозде за плугом, жадно вбирая ноздрями сырой и пресный запах взрыхленной земли, горький аромат порезан­ной лемехом травы»,— думает он.

Донские казаки не только труженики, но и воины. С детства мальчиков учат сидеть в седле, держать шашку. Излюбленное занятие молодых казаков — джигитовка. Из века в век ходят казаки на службу, приходит очередь и Петра с Григорием Мелеховых. Их отец Пантелей Прокофьевич – бывалый казак некогда он получил в императорском полку первый приз за джигитовку. Служба – важное, значимое событие в жизни казака. Пантелей Прокофьевич – уже старик, но отправляя письму сыну, он непременно подписывается не только именем, но и указывает свое воинское звание: «Твой родитель, старший урядник Пантелей Мелехов». Огромное, радостное потрясение для него – письмо от сына, в котором тот сообщает о своих воинских заслугах. Пантелей Прокофьевич, как замечает автор, просто «ошпарен радостью». Иметь сына — достойного воина — большая честь для любого казака.

Шолохов поэтизирует мир казачества, но он не идеализирует его. Перед читателем проходит страш­ная картина расправы над женой Прокофия Мелехо­ва, которую казаки по темноте своей нарекли ведьмой и беременную забили до смерти.

Подробно передает писатель молитвы, в которые свято верили малограмотные казаки: молитва от ру­жья, молитва от боя, молитва при набеге. Эти молит­вы — удивительное сплетение колдовского заговора, фольклорных элементов и подлинной церковной мо­литвы. Здесь органично сочетаются фразы типа «на море на океане на острове Буяне» и «во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь». Передавались они ве­ками из уст в уста, и обрастали постепенно новыми словами и строчками. Казаки списывают их, «кому какая понравится» и свято верят в их чудодействен­ную силу.

Аксинья, тоскуя по Григорию, которого вот-вот со­бираются женить, идет за помощью к «бабунюшке», и та произносит над ней нехитрый заговор.

Привычное дело в казачьей среде — избиение жен. Аксинья знает, какое наказание ее ждет за измену, она приветствует мужа словом «бей». Бьет Степан Ак­синью неистово: «Издали на Степана глядеть — ка­зачка человек вытанцовывает».

Духовный мир казаков во многом раскрывается в их семейных взаимоотношениях. Они строятся на строгом послушании, внушаемом подчас с помощью грубой силы. Мужчина — глава семьи, отец — автори­тет даже для взрослых уже детей. За отцом и мужчи­ной в семье главное слово. Так ведется исстари. Взрос­лого парня Григория недрогнувшей рукой протягива­ет Пантелей Прокофьич костылем вдоль спины, как набедокурившего мальчугана. И если поначалу Гри­горий дает отпор отцу, то потом все же женится со­гласно его воле на Наталье Коршуновой. Род, семья — священные понятия для казаков. Несмотря на стро­гие, жесткие подчас отношения, семья — это единое целое, живущее общими интересами, радостями и бе­дами. Каждый ощущает свою единую связь с ней, связь с хутором, с родным куренем. Не случайно писа­тель сообщает читателю историю мелеховского рода. Родная земля, крестьянский труд от зари до зари, воинский долг, дом, семья, хутор — вот составляю­щие духовного мира казаков, мастерски воспроизве­денные Шолоховым. Его роман по праву был отмечен самой высокой наградой, наградой мирового уров­ня — Нобелевской премией.

Оценка 4.7 проголосовавших: 18
ПОДЕЛИТЬСЯ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here