Ванькина молитва читать

Новая статья: ванькина молитва читать на сайте святая-молитва.рф - во всех подробностях и деталях из множества источников, что удалось нам найти.

Губернатор

Сургучев Илья

Содержание

  • В начало
  • Перейти на

Революция в повести не показана. Ее дыхание доносят до читателя воспоминания губернатора о крестьянских волнениях в губернии, о расстреле рабочей демонстрации в городе, ночные сходки молодежи, проникнутой желанием создать «иные формы бытия». Это свидетельствует о политической ограниченности мировоззрения писателя, считавшего, что справедливости в этом мире можно достичь только путем нравственного самосовершенствования каждой личности. И тем не менее, всем своим содержанием повесть Сургучева агитирует за революцию, ибо жизнь, обрисованная в «Губернаторе», скучна, однообразна, жестока, оскорбительна для человека, требует безотлагательных изменений.

Илья Сургучев много страниц посвящает родному городу Ставрополю. Перед читателем проходит главная Николаевская улица с булыжной мостовой, магазинами, окружным судом, «дремлющим густым зеленым бульваром, как бы мечом рассекающим улицу надвое»; вписаны Ташлянское предместье, Кафедральная гора с собором и электрической станцией, здание полиции с пожарной каланчой, дом полицмейстера, «в котором когда-то проездом на Кавказ жил три дня Пушкин», губернаторский дом, Архиерейское подворье, «остатки былой крепости с амбразурами, в которых теперь вместо пушек были фонари», «Воронцовский сад…» Сургучев старается не упустить ни одной детали из внешней бытовой и экономической жизни Ставрополя. Колоритно описана осенняя ярмарка, когда со всей России в город съезжались торговцы: из Ельца привозили кружева, из Ярославля — полотно, из Саратова — сарпинку, из Астрахани — виноград, груши из Темир-Хан-Шуры, грибы черниговские и калужские, огурцы нежинские, кабардинские скакуны, калмыцкие стервятники, битюги из Воронежской губернии. «На лошадях, волах, верблюдах все тянулись в город, который как крепость, сияя белыми домами и колокольнями, густыми садами, стоял на горе. Ползли скрипучие арбы, полные молодого, свежего, только что собранного хлеба, овса, ячменя и всего того, чем была богата и что производила „губерния“. В дни ярмарок город просыпался, взбадривался, устраивались кулачные бои, состязания звонарей, балаганные и цирковые представления. После нескольких дней праздничной сутолоки и веселья город снова впадал в сонное существование».

Все в повести достоверно и точно. В ней легко угадываются некоторые известные в истории края лица: — губернатор — ставропольский губернатор Никифораки, ротмистр Клейн — ротмистр Фридрихов, архиерей Герман — архиерей Агафадор. Это придает чтению особый интерес и злободневность.

Своеобразна творческая манера писателя. В «Губернаторе» Сургучев по-чеховски мягко, прониковенно-лирично рассказывает о своих любимых героях и по-горьковски беспощадно изображает ненавистные ему «окуровские» нравы.

Демократической общественностью повесть «Губернатор» была оценена высоко. В начале 1914 года большевистская газета «Правда», отмечая огромное общественно-политическое значение реалистической литературы в годы первой русской революции, в статье «Возрождение реализма» писала: «В нашей художественной литературе ныне замечается некоторый уклон в сторону реализма. Писателей, изображающих „грубую жизнь“, теперь гораздо больше, чем было в недавние годы. М. Горький, гр. А. Толстой, Бунин…, Сургучев и др. рисуют в своих произведениях не „сказочные дали“, не таинственных „таитян“, — а подлинную русскую жизнь со всеми ее ужасами, повседневной обыденщиной» [4] .

Илья Дмитриевич Сургучев родился в Ставрополе 15 (27) февраля 1881 года в семье крестьянина. В Ставрополь он и возвратился после окончания в 1907 году китайского отделения восточного факультета Петербургского университета. В Ставрополе Илья Сургучев прожил до 1922 года, временами, на месяц-другой, выезжая в Москву или Петербург для устройства своих литературных дел.

Свою литературную деятельность Сургучев начал с изображения знакомой ему с детства провинциальной жизни. На страницах многих рассказов и пьес Ильи Сургучева мелькают названия ставропольских улиц, описаны подлинные события, быт и нравы ставропольцев конца XIX — начала XX вв. Эта сфера жизни так и осталась главной темой его творчества.

До 1905 года Сургучев печатался преимущественно в «Журнале для всех» и ставропольской газете «Северный Кавказ».

Уже в первых литературных опытах Сургучева явно ощущалось влияние А. П. Чехова (например, рассказ «Ванькина молитва», в котором несомненны отзвуки чеховского рассказа «Ванька») и А. М. Горького (например, рассказ «Следствие», где Сургучев близко к горьковской манере изображает уездных обывателей, затрагивая и коренной слой — мещанство).

Определенным итогом в развитии уездной темы, у Сургучева и большим художественным достижением, кроме повести «Губернатор», явились его пьесы «Торговый дом» и «Осенние скрипки». Пьеса «Торговый дом» в театральный сезон 1913–14 гг. с большим успехом шла на сцене знаменитого Александрийского театра. Сюжет этой пьесы был навеян подлинными событиями, происшедшими в доме ставропольского купца Меснянкина, большого самодура и в то же время тонкого ценителя искусств и знатока театра.

В 1915 году в Московском художественном театре режиссером В. И. Немировичем-Данченко были поставлены «Осенние скрипки». В роли Варвары с успехом выступила замечательная актриса, впоследствии народная артистка СССР, О. Л. Книппер-Чехова.

Реализм Сургучева окреп и достиг своего совершенства под непосредственным воздействием Горького. Можно сказать, что сближение с А. М. Горьким — лучшая пора в творческой биографии Сургучева. Для Сургучева Горький был единственным авторитетом в современной литературе, и он внимательно прислушивался к его советам и замечаниям. В этом нас убеждает переписка писателей.

В архиве Горького сохранилась большая пачка писем Ильи Сургучева к Алексею Максимовичу и копии ответных писем Горького, преимущественно 1911–1913 гг.

В своих письмах, посылаемых из Ставрополя Горькому на Капри, Илья Сургучев затрагивал обширный круг бытовых и литературных вопросов, писал о жизни своего города, литературных и политических настроениях молодежи, о роли произведений Горького в общественной жизни Ставрополя. Писатель внимательно следит за творчеством Горького, и каждое новое его произведение вызывает у Сургучева неизменный интерес и восторженные реплики. «Приехала мать, — пишет в одном из писем Сургучев Горькому, — и читал я ей Вашу сказку о матери и Тамерлане — цикла „Сказки об Италии“. Она ничего не сказала и только гордо и молчаливо улыбнулась, и улыбку такую я видел у ней за 31 год первый раз… Хорошая, должен сказать, сказка, а стихи в конце просятся в музыку — и у меня уже вышел первый куплет». [5]

Сообщая Горькому о чтении в Ставрополе Г. Петровым публичной лекции о литературе, Илья Сургучев писал: «Во время третьей лекции предполагалось всей аудиторией отправить Вам телеграмму, но побоялись сделать это потому, что тогда Петрову, наверное бы, воспретили чтение лекций. Пришлось сделать это под сурдинку, маленькой группой. Между прочим, Петров вспоминал, как Вы собирались написать рассказ о Кувалде, когда он за городом на прогулке ушиб палец о камень и сказал речь, обращенную, к этому камню… Вот бы теперь Вам заняться этим рассказом. Если напишете автобиографию, то это будет, вероятно, книга в отличном значении этого слова. Завидую Вашей энергии, Вашей любви к острым, твердым перьям. Эх, проехаться бы Вам теперь по России. Стон пошел бы…»

Сургучев писал Горькому о популярности «Матвея Кожемякина» в Ставропольской губернии, сообщал, что эта книга усердно читается ставропольской молодежью. По поводу повести Горького «Жизнь Матвея Кожемякина» Сургучев неоднократно восклицает: «Как это хорошо. Как это нужно. Я готов был плюнуть в лицо Измайлову [6] , когда он писал, что „Кожемякин не находит читателей“… Если бы этот пономарь российской „критики“ пожил бы вот в Ставрополе, в такой глухой провинции, он бы увидел, как здесь люди читали „Кожемякина“… Ну откуда „он“ узнал, что „Кожемякин“ не находит читателя? Проехал ли он по России? Побывал ли среди читающей молодежи, которая не одними „Биржевыми ведомостями“ питается?… В здешних кружках произвел сильное впечатление Тиунов и особенно его слова о том, что народ „подкис“. Это шлепнуло по головам. Слово сказано. Формулировано то, о чем ползли какие-то печальные мысли, что смутно чувствовалось и проч. Теперь встает вопрос — что же делать? Ведь если подкис, то и перекиснуть немудрено. Призадумались» [7] .

Горький внимательно читал произведения Сургучева, заметил его яркий, самобытный талант, старался своевременной и строгой оценкой, оказать помощь идейному и художественному росту писателя, всячески укреплял его на демократическом пути творческого развития. «Я знаю Вас, — писал А. М. Горький в одном из писем Илье Сургучеву, — литератором, человеком несомненного и, мне кажется, крупного дарования — это мне дорого, близко, понятно; я хочу видеть Вас растущим и цветущим в этой области; каждое Ваше литературное начинание возбуждает у меня… острый органический интерес» [8] .

Горький внимательно следил не только за литературной, но и за общественной деятельностью молодого писателя, старался направить — ее в революционно-демократическое русло. В декабре 1911 года Илья Сургучев написал Горькому письмо, где сообщил о своем выступлении защитником на суде в Ставрополе по делу, в котором косвенным виновником был губернатор. Кроме того, Сургучев написал Горькому о том, что ставропольские кадеты обратились к губернатору с поздравлениями по случаю его юбилея. Один из местных журналистов по совету Сургучева опубликовал фельетон, высмеивающий верноподданническое усердие кадетов. Лица, задетые в фельетоне, привлекли автора к суду [9] . В ответ Илья Сургучев получил от Горького следующее письмо, написанное 28 декабря 1911 года: «Милый Илья Дмитриевич, боюсь я Ваших подвигов. Чего боюсь? А того, чтобы Ваша история действительным губернатором не отразилась на губернаторе Вашей повести, чтобы нищая и уродливая правда нашего момента жизни не нарушила высокой правды искусства, жизнь которой длительнее нашей личной жизни, правда важнее жалкой правды нашего сегодня.

«Путь правды», 1914, 26 января.

Горький М. Материалы и исследования. Т. I. Под ред, В. А. Десницкого. Л.: Изд-во АН СССР, 1934, с. 309.

А. А. Измайлов — критик «Биржевых ведомостей» и «Русского слова».

М. Горький. Материалы и исследования. Т. I, с. 307–308.

Ванькина молитва читать

  • ЖАНРЫ
  • АВТОРЫ
  • КНИГИ 528 417
  • СЕРИИ
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 457 278

Илья Дмитриевич Сургучев (1881–1956) родился в Ставрополе, в семье крестьянина. Ныл близок писателям (Л. Серафимович, Л. Куприн, И Кунин, Л. Андреев и др.), которые сосредоточились вокруг прогрессивного книгоиздательского товарищества «Знание» и находились под могучим влиянием таланта М. Горького.

В произведениях И. Д. Сургучева запечатлена жизнь русского провинциального общества конца XIX— начала XX столетия самых разных сословий, профессий, социальных групп: крупного и мелкого чиновничества, мещан, купечества, разночинного городского люда. В сборник вошли повесть «Губернатор», рассказы «Ванькина молитва», «Счастье», «Родители», «Еленучча», «Седельников» и другие.

«Сургучев обещает немало»

I. Длинные мундштуки

ПОВЕСТЬ И РАССКАЗЫ

Общественная редакционная коллегия:

ЗАЛЫГИН С. П. — председатель

АСАНОВ Л. Н., БЕЛОВ В. И., ДЕМЕНТЬЕВ В. В., КУЗНЕЦОВ Ф. Ф., ЛИХАЧЕВ Д. С., ЛОМНОВ К. Н., ПАЛИЕВСКИЙ П. В., РАСПУТИН В. Г., ФРОЛОВ Л. А.

Составление Т. Н. Ильинской

Вступительная статья А. М. Кузнецова

«Сургучев обещает немало»

«У Сургучева… язык необыкновенно яркий, красочный, образный, оригинальный и притом такой, которому веришь; чувствуешь, что он не придуман в какой-нибудь литературной канцелярии, а автор либо сам с молоком матери его всогал, либо талантливо подслушал где-то далеко, среди векового простора подлинной России…»

«Мягкое и трогательное «чеховское» настроение проникает его творчество с начала и до конца и окутывает его облаком тихой грусти о страдающем человечестве, все еще не разгадавшем загадку счастья…»

«Автор знает то, о чем пишет, и там, где пишет не мудрствуя лукаво, его рассказ сочен и крепок…»

Цитаты, близкие приведенным, можно было бы продолжать долгот В них — оценка творчества русского писателя И. Д. Сургучева критикой 1910-х годов. Оценка, как видим, доброжелательная, можно сказать даже — высокая. Иных оценок творчества Сургучева, если внимательно перелистать газеты и журналы той поры, мы и не встретим (за исключением суждений «близоруких» критиков, суждений, неизбежных в литературном процессе).

Большевистская «Правда» 26 января 1914 года (тогда она называлась «Путь правды») поставила Сургучева в ряд с лучшими писателями современности: «М. Горький, гр. А. Толстой, И. Бунин… Сургучев и др. рисуют в своих произведениях не «сказочные дали»… — а подлинную русскую жизнь со всеми ее ужасами, повседневной обыденщиной».

«Сургучев обещает немало», — скажет в эти же годы Максим Горький, и его суждение прозвучит в унисон общему мнению.

Почему же писатель, о котором так искренне и непредвзято высказывались лучшие критики, остается неизвестным нашему широкому читателю? Лишь от специалистов — историков русской дореволюционной литературы — можно услышать: да, был такой «знаньевец», которого горячо поддерживал Горький… Да, Сургучев был отмечен немалым дарованием… Выходило собрание сочинений… И пьесы Сургучева ставились с немалым успехом… Однако И. Д. Сургучев практически выпал из истории русской литературы — факт очевидный. Настолько же очевидный, насколько требующий пересмотра.

Если открыть академические истории нашей литературы или же однотомные курсы русской литературы, о Сургучеве мы найдем немного слов (если вообще найдем!). Не о «ярком», «оригинальном» прозаике и драматурге, «обещавшем немало», прочитаем мы там, а о «бытописателе», да к тому же — «темных углов». Оценки, мягко говоря, произвольные. В этом легко убедится каждый, кто откроет настоящий том.

Виновником выпадения из истории родной литературы, из памяти читателя — а что может быть страшнее такой судьбы?! — к сожалению, оказался сам И. Д. Сургучев. Покинувший родину в 1919 году и примкнувший на некоторое время по идейной и политической незрелости к кругам, враждебно настроенным к Советской власти, впоследствии разочаровавшийся в тех, кто втянул его в недостойную истинного патриота политическую игру, Илья Дмитриевич Сургучев стал литературным отщепенцем. Драматична судьба художника, прожившего долгую жизнь, лишь небольшой отрезок которой, 1910-е годы, оставил след в отечествен ной культуре. Драматична и поучительна.

И. Д. Сургучев родился 15 (27 по новому стилю) февраля 1881 года в Ставрополе, в городе, с которым связана почти вся его жизнь до эмиграции и который, кстати сказать, первым вернул имя своего земляка из забвения [1] .

Сын крестьянина, переселившегося в город, Илья Сургучев с детских лет тянулся к знаниям и потому, закончив гимназию, при первой возможности поспешил уехать в Петербург. Поступил в университет, выбрав редкую специализацию — китайский язык. Окончил в 1907 году восточный факультет, но почти сразу забросил занятия китайским языком, отдавшись литературной работе (впрочем, интерес к литературе и философии Востока сохранил надолго).

Писать Сургучев стал еще будучи студентом и тогда же напечатал свои первые рассказы. Публиковались они в ставропольской газете «Северный Кавказ» и в петербургском «Журнале для всех». А после революции 1905 года молодой литератор попал в среду писателей, группировавшихся вокруг сравнительно недавно возникшего книгоиздательского товарищества «Знание». Держался Сургучев несколько особняком, не сближаясь ни с кем, избегая тесного общения даже с известными писателями (эту замкнутость сохранил он и в эмигрантский период, отделив себя от любых «коалиций»). Переезд в 1907 году, после женитьбы, в Ставрополь вовсе вывел его за пределы непосредственно литературной среды, хотя, печатаясь в сборниках «Знание», он сохранял с ней связь, переписывался с Горьким, Л. Андреевым, изредка с Буниным.

История товарищества «Знание», его роль в литературно-общественном движении начала века сегодня хорошо изучена. То, что Сургучев весьма активно сотрудничал с товариществом, подчеркивает демократические тенденции его творчества, созвучного творчеству коренных «знаньевцев», в большинстве старших по возрасту.

Товарищество возникло в 1898 году по инициативе либерального Комитета грамотности и первоначально преследовало просветительские цели. В 1900 году в него вступил Горький. С его приходом товарищество изменило характер, ибо Горький — теперь один из идейных руководителей издательства — реорганизовал его, наладив выпуск Художественной литературы, адресованной массовому читателю. Товарищество давало широкую возможность печататься писателям — представителям так называемого «нового реализма», как на первых порах критика окрестила творчество самого Горького, а также Скитальца, А. Куприна, В. Вересаева, Л. Андреева, И. Бунина, Н. Гарина-Михайловского и других литераторов демократического лагеря. Сам факт возникновения подобного, нового для России типа издательства был вызван, в первую очередь, ширившимся распространением в стране социалистических идей, резкой активизацией общественной жизни.

Ванькина молитва

В крестьянских семьях дети взрослели очень рано. Грань между взрослостью и детством сложно было определить не только на правовом, но им на бытовом уровнях. Приведенный сюжет показывает, как ребенок пытается взять на себя ответственность как за себя, так и за мать.

Сегодня Ванька лежал в постели, один в хате, так как мать его

еще в три часа утра ушла в город торговать зеленью и молоком, – и

обсуждал все то, что ему до сих пор пришлось пережить и что предстоит в будущем. Вышла такая оказия: оказалось, что ему, Ваньке, нужно зарабатывать деньги и, что еще страннее, – что он может зарабатывать их, те самые медные, круглые пятаки и трехкопеечники, которые мать всегда приносила с базара и считала своими мозолистыми, заскорузлыми пальцами, причем, рассматривая иную монету на свет, говорила, неодобрительно качая головой:

– Ишь ты! Всучили! Совсем стертая!

Он, Ванька, может зарабатывать их, и не только может, но выходит

такая оказия, что и должен, ибо всякий порядочный сын, раз он уже

вырос, должен кормить свою мать, которой пора бросить житейские дела

и заняться спасением души. Это, конечно, такое положение, против которого Ванька особых возражений не имеет, но все-таки он был очень

удивлен, когда в прошлую середу, лишь только он сел есть постный

борщ, мать ему сказала об этом и добавила, что уже хлопочет об определении его на службу в трактир «Город Кострома», где служил его, Ванькин, покойный отец.

Ванька, откинув ногой ситцевое, из разноцветных лоскутков одеяло,

лежит на постели, смотрит в потолок, закинув руки за спинку кровати, и соображает, много ли ему нужно денег для поддержания жизни своей и материной. «Старуха, – думает он о последней, – съест немного, потому что корова– своя, молоко, следовательно, свое и этот расход из головы вон; но все-таки, как ни крутись, копеек на двадцать в месяц сожрет. Сам на пятиалтынный слопаешь», – думает Ванька, морща лоб.

– А мне еще новые штаны надо всякий год! – вслух решает он и поворачивается к окну, подпирая рукой задумавшуюся голову. – А где их возьмешь?

Потом Ванька вспоминает, что штаны можно устроить из оставшейся после отца хурды-мурды, и вопрос принимает грозные размеры, если подумать, что каждый человек, зарабатывающий деньги, должен носить

сапоги. Дальше – больше, и оказалось, что на свете есть такая масса всяких непредвиденных расходов, каких и на бумагу не запишешь. Например, такие пустяки, как стричься и бриться.

– Все деньги надо! – решает Ванька со вздохом, пожимая плечами.

– А откуда их, чертей, добудешь?

Отношение к религии в крестьянских семьях было достаточно противоречивым. Язычество, православие и «старая вера» являлись

очень сложным и своеобразным духовным основанием, идеологической основой, как правило, далеко не осознанной для преодоления жизненных тягостей, которые выпадали на крестьянскую долю.

В приведенном сюжете с удивительной яркостью демонстрируются

мольбы и надежды матери о счастье своего сына и восприятие им

собственного будущего, на удивление значительно более «трезвого и реалистичного», чем просит мать.

– Ну, Ванюшка, заблаговестили… – сказала мать, поднимаясь из-за стола. – Давай с тобой помолимся богу, зажжем лампадочку… и в путь… Миленький, дорогой сыночек мой!– вдруг почему-то прошептала она и мимоходом поцеловала его в легкомысленные вихры. Необычайно долго возилась она в сенях с лампадкой, наливая ее маслом, слышались оттуда какие-то подозрительные, словно всхлипывающие звуки, и когда она внесла в комнату уже налитую и зажженную лампадку, Ванька видел, как у нее дрожали руки и как она чуть не пролила масло на вязаную скатерть.

– Ну, иди, Ванюшка, помолимся… – странным голосом говорила мать, когда он допил чай. – Вот, становись рядом со мной на коленочки и гляди на боженьку. Вот так!

Ванька стал рядом с матерью на колени и начал глядеть на бога. Бог висел в углу, борода у него была длинная и седая, кругом его головы сиял круг, а по бокам были сделаны золотые, дрожащие розы. И чистым невинным огоньком горела перед ним зеленая лампадка и отчегото казалась Ваньке похожей на маленькую девочку с длинными курчавыми волосами.

Ванька, бережно прикладывая сложенные пальцы ко лбу, груди и плечам, начал кланяться седому богу, сознавая всю важность своих действий, и Бог, казалось, сделался еще серьезнее, собираясь слушать Ванькину молитву. Ваньке нравилась такая торжественная обрядность, так

как она лишний раз подтверждала, что он большой, взрослый и скоро может сделаться солдатом.

– Ну, говори, – прерывистым всхлипывающим голосом продолжала мать, и глаза ее покраснели еще больше, – говори: господи! Батюшка! Царь небесный! Николай-угодник! Пощади меня, сиротинку маленького…

–Господи! Николай-угодник! Пощади меня, сиротинку маленького…

–скороговоркой повторил Ванька, следя, как по половице ползла большая зеленая муха, которая может жужжать на весь дом, если поймать ее за крыло. Хотя, именуя себя маленьким, он не был согласен с этим, но спорить и прекословить в данную минуту не хотел.

– Я иду в жизнь трудную… – неразборчиво говорила мать, и так как

слезы застилали ей глаза, то она, вероятно, не видела бога.

– В жизнь трудную… – уныло повторил Ванька, посмотрев, не разошлись ли у него пальцы.

– Пошли мне ангела своего хранителя. Защити меня от злого человека, беды и всякой напасти.

Мать раскраснелась, с ней делалось что-то неладное: губы ее по-прежнему подергивались, слова все более и более делались неразборчивыми, и становилось опасным, разберет ли бог. И Ванька поэтому старался поправить дело и повторял яснее:

– От злого человека, беды всякой напасти… – Вдруг мать припала головой к полу и, захватив ее обеими руками, залилась слезами, и Ванька мог разобрать только такие слова:

– Спаси его! Сохрани! От беды, лютой жизни!

Мать говорила совсем невнятно, слезы лились у нее ручьем, и Ванька

решил сам передать ее слова богу. Подняв свои серые спокойные глаза на образ, он сказал, указывая пальцем на мать, приникшую к земле:

– Она просит, чтобы ты спас меня! От беды, от лютой жизни! –

передавал он по порядку ее рыдающую речь. – От злого человека.

Ангела послал бы ко мне… Моего ангела Иваном зовут… – уж сам

от себя пояснил он.

А мать продолжала стучать головой по полу и уже говорила другие речи:

– Бедность одолела! Бедность, бедность, бедность! – И, прижав к себе

Ваньку, рыдала: – Не отдала бы я тебя, касатика, в жизнь трудную, жизнь

грубую! В школу бы ты у меня бегал. Если бы… жив был папка… Наш

Ванька, к стыду своему, почувствовал, как что-то теплое течет из его

глаз и падает на материну грудь. Вытерев кулаком щеки, он поднял на

мать глаза, тоже полные слез, и сказал:

– Если бы, да кабы, да во рту росли грибы! Если бы жив был папка, то мы с ним в хоре пели бы! Так пели бы, что только держись. Архиерей по сто рублей давал бы нам. Но я сам бы себе ничего-о не брал…

– И Ванька сделал большие, круглые глаза.– А все папке бы отдавал:

пусть бы пил водку! Бог с ним.

Эффенди Мансурович Капиев

Э. Капиев родился 23 февраля 1909 года в высокогорном Дагестане, в старинном лакском ауле Кумух. Отец его – кустарь, лудильщик и гравер. Безземелье гнало лакских кустарей в поисках хлеба по многим городам и селам России… Детство Эффенди Капиева прошло в Сальских степях, в равнинных станицах Ставропольского края.

Из «дагестанской тетради»

Многодетность и отсутствие возможности прокормить своих детей вынуждали родителей отдавать их в подпаски, прислуги, подмастерья, говоря словами А. М. Горького «в люди», что сопровождалось бездушной и жестокой эксплуатацией детского труда.

Чтобы угодить хозяину, подмастерье лудильщика – калайчи – чистил

самовары и кастрюли клочками шерсти из своей шубы.

Но хозяин был прирожденный подлец. Однажды, когда подмастерье на секунду закрыл глаза – задремал после бессонной ночи – у наковальни, хозяин ткнул его в глаз раскаленным паяльником.

Мальчик на всю жизнь ослеп…

Капиев Э. Свет жизни. Б-ка писателей Ставрополья

для школьников. Состав. В. М.Головко – Изд. 1. –

М.: ООО «Центр-ЛР», 2002. – 48 с. С. 3-4.

Материал взят из книги Деревенские дети России ХIХ – начала ХХ века: Северный Кавказ, Кубань и Ставрополье: Хрестоматия (Е. Г. Пономарев)

Оценка 4.7 проголосовавших: 18
ПОДЕЛИТЬСЯ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here